Неординарные преступники и преступления. Книга 5 - Алексей Ракитин

Эри с высокого мола. Это зазнайство едва не закончилось трагически — судья стал тонуть и… жизнь ему спасла девушка-пловчиха, оказавшаяся рядом в воде. Она вытащила джентльмена «старой закваски» на мелкое место и скрылась, не представившись. Судья оказался посрамлён таким вот неожиданным образом, и инцидент, едва не ставший трагическим, превратился в комический.

А вот в мировой истории юриспруденции обессмертила сего персонажа совсем иная выходка, которую мы сейчас не можем назвать иначе, как в высшей степени своевольной, неуместной и неумной! Татхилл в апреле 1916 года вынес приговор, которым признавал, что Уилльям Шекспир… не являлся автором драм, приписанных ему по ошибке. Абсурдность и скандальность этого решения, как, впрочем, и бесцеремонность судьи, взявшегося рассуждать о предметах, далёких от его понимания, были очевидны даже современникам. Этот неординарный инцидент вызвал среди юристов-профессионалов полемику об адекватности американского правосудия, которое периодически выходит за рамки профкомпетентности судей и общечеловеческого здравого смысла.

Статья в газете «Chicago tribune» в номере от 22 апреля 1916 г., посвящённая совершенно скандальному приговору судьи Татхилла.

Приговор Татхилла, бестрепетно «отменившего» Шекспира, по праву занимает место в ряду самых одиозных судебных решений новейшей истории. Рядом с ним можно поставить такие образчики юридического скудоумия, как «обезьяний процесс» 1926 года по обвинению школьного учителя Джона Скоупса в преподавании эволюционного учения, или процесс над серийным убийцей Андреем Чикатило в Ростовском областном суде в 1992 году. Ростовский областной суд, напомним, зафиксировал своим приговором наличие у подсудимого некоего феномена под названием «парадоксальное выделительство», противоречащего данным медицинской науки и не существующего объективно. Появление в приговоре фантастического феномена, даже без учёта юридической стороны доказывания многих вменённых подсудимому эпизодов, превратило этот документ в чистейшую профанацию.[10]

Впрочем, Татхилл прославился не только «отменой» Шекспира, но и тем, что некоторое время являлся специальным судьёй по рассмотрению уголовных дел в отношении несовершеннолетних. Строго говоря, он явился первым судьёй на территории штата Иллинойс, который в начале XX столетия стал специализироваться на ведении подобных судебных процессов. На этом поприще Татхилл оставил о себе память весьма неоднозначную. Он явно пытался заработать репутацию справедливого и гуманного судьи, и по этой причине демонстрировал странную снисходительность и милосердие даже в отношении весьма жестоких преступников. Для того чтобы не выносить обвинительных приговоров, Татхилл избрал довольно циничную тактику — он отказывался заслушивать свидетелей обвинения под надуманными и зачастую абсурдными предлогами. Судья был склонен безоговорочно принимать на веру утверждения обвиняемых, что вызывало вполне понятное негодование как потерпевших, так и представителей стороны обвинения. Ещё одной его «фирменной фишечкой», если так допустимо выразиться в данном случае, сделалась остановка судебного следствия ввиду недостаточной мотивировки обвинения. Татхилл взял за правило возвращать дела на повторное их рассмотрение Большим жюри или коронерским жюри.

Подобный возврат в рамках англо-американских процессуальных норм допустим, но он расценивается как мера исключительная. Татхилл же умудрился в течение одного года остановить судебные процессы и возвратить дела по 37 обвиняемым, и такая частота выглядела совершенно ненормальной. Действия Татхилла вызвали возмущение в профессиональной среде, многие юристы называли подобное поведение судьи саботажем. Татхилл явно заигрался в гуманизм, упустив из вида то весьма важное обстоятельство, что подростки склонны к преступлениям крайне жестоким и обычно не задумываются над соразмерностью применяемого насилия. Кроме того, подростки лживы и склонны к оговорам — это следствие инфантилизма, незрелости их морально-этических установок. Все эти нюансы хорошо известны юристам, строго говоря, их учат этому в университетах в рамках курса криминальной психологии, однако Татхилл, похоже, плохо учился в университете.

Ричард Татхилл во время суда над Адольфом Лютгертом (осень 1897 года).

В общем, его действия в качестве специального судьи по делам несовершеннолетних едва не привели к грандиозному скандалу. Чтобы избежать конфликта, грозившего основательно подорвать репутацию правоохранительной системы штата, были срочно назначены дополнительные судьи, которым и стали поручать ведение новых дел. Татхиллу позволили закончить начатые ранее слушания, после чего мягко «отодвинули» от судов по делам несовершеннолетних.

Сказанного, думается, достаточно для того, чтобы составить представление об этом весьма специфическом и малоприятном человеке. Мы вряд ли сильно ошибёмся, назвав его своенравным, настырным, лишённым гибкости и, судя по всему, не очень умным.

Судебный процесс открылся 23 августа 1897 года в обстановке всеобщего ажиотажа. После 2-х установочных заседаний, во время которых рассматривались всевозможные ходатайства сторон, связанные с регламентом и разного рода техническими деталями, начался довольно изнурительный отбор присяжных заседателей. С самого начала было ясно, что ввиду широкого освещения прессой обстоятельств «дела Лютгерта», подобрать членов жюри будет непросто, ведь требовалось отыскать таких людей, которые были бы совершенно не осведомлены о деталях истории исчезновения жены «колбасного магната».

Вначале Татхилл попросил канцелярию суда предоставить данные о 300 кандидатах в члены жюри, затем повысил запрос до 500 человек. К концу 6-го заседания стало ясно, что этого количества кандидатов явно не хватит, и тогда судья повысил планку до 1 тысячи человек. В истории суда округа Кук до того времени ещё не было процесса, для которого отбор жюри потребовал бы привлечения такого количества кандидатов. Лишь к 30 августа состав жюри удалось согласовать, и суд получил возможность перейти к рассмотрению дела по существу.

Жюри присяжных на процессе по «делу Адольфа Лютгерта».

Интересные открытия начались сразу же. С обвинительной речью выступил помощник прокурора МакИвен (McEwan), который по мере того, как разворачивалась его реконструкция преступления, представлял вещественные улики. Присутствовавший в зале репортёр газеты «The daily morning journal and courier» получил возможность во время перерыва рассмотреть поближе разложенные на столах предметы, которые он описал в следующих выражениях: «Немного розоватой жидкости в жестяных коробках и бутылках, несколько кусочков зубов, несколько фрагментов костей и небольшая свернувшаяся масса волос оказались всем, что осталось от тела Луизы Лютгерт.»[11] Розоватая жидкость, представленная в качестве улики, являлась содержимым среднего чана и тем, что было найдено на полу подвала возле печи.

Обвинительное заключение, прочтённое МакИвеном, оказалось интересным не только потому, что сопровождалось демонстрацией и описанием вещдоков. Гораздо более интересным аспектом этого текста стало то, что к концу августа он претерпел заметные изменения по сравнению с той его версией, что была предана огласке через газеты 3-я неделями ранее [если точнее, то 6 августа].

Что же изменилось в новой официальной версии преступления по сравнению с предыдущей? Во-первых, место убийства было перенесено из резиденции Лютгертов в одно из помещений заводоуправления, а именно в ту комнату, в которой Адольф Лютгерт иногда укладывался спать. Во-вторых, из обвинительного заключения исчезли все упоминания о неких подозрительных пятнах в спальне Луизы Лютгерт,